|
Поэт
Пока не требует поэта
К священной жертве Аполлон,
В заботах суетного света
Он малодушно погружен;
Молчит его святая лира;
Душа вкушает хладный сон,
И меж детей ничтожных мира,
Быть может, всех ничтожней он.
Но лишь божественный глагол
До слуха чуткого коснется,
Душа поэта встрепенется,
Как пробудившийся орел.
Тоскует он в забавах мира,
Людской чуждается молвы,
К ногам народного кумира
Не клонит гордой головы;
Бежит он, дикий и суровый,
И звуков и смятенья полн,
На берега пустынных волн,
В широкошумные дубровы...
1827 |
The Poet
Until he hears Apollo's call
To make a hallowed sacrifice,
A Poet lives in feeble thrall
To people's empty vanities;
And silent is his sacred lyre,
His soul partakes of chilly sleep,
And of the world's unworthy sons
He is, perhaps, the very least.
But once Divinity's command
Approaches his exquisite ear,
The poet's soul awakens, poised,
Just like an eagle stirred from sleep.
All worldly pleasures leave him cold,
From common talk he stays aloof,
And will not lower his proud head
Before the nation's sacred cow.
Untamed and brooding, he takes flight,
Seething with sound and agitation,
To reach a sea-swept, desert shore,
A woodland wide and murmuring...
1827 |
O Poeta
Até que ele ouça o chamado de Apolo
Para que faça um sacrifício sagrado,
Um poeta vive como um servo frágil
Às vaidades vazias das pessoas;
Sua lira sagrada permanece silente,
E sua alma participa de um sono frio,
Dentre os filhos indignos deste mundo,
Ele é, talvez, o menor deles.
Mas uma vez a Ordem Divina
Se aproxima de seu fabuloso
ouvido,
A alma do poeta acorda,
envenenada,
Como uma águia despertada
subitamente
Todos os prazeres do mundo o
deixam frio.
De conversas triviais ele
permanece alheio,
E não baixará sua cabeça orgulhosa
Diante da vaca sagrada da nação.
Feroz, indomável ele voa,
Alheio aos sons e à agitação
estéril,
A fim de chegar a a uma praia
deserta, banhada pelo mar,
Uma terra vasta, de madeira
sussurrante...
|
|
К... (Керн)
Я помню чудное мгновенье:
Передо мной явилась ты,
Как мимолетное виденье,
Как гений чистой красоты.
В томленьях грусти безнадежной
В тревогах шумной суеты,
Звучал мне долго голос нежный,
И снились милые черты.
Шли годы. Бурь порыв мятежной
Рассеял прежние мечты,
И я забыл твой голос нежный,
Твои небесные черты.
В глуши, во мраке заточенья
Тянулись тихо дни мои
Без божества, без вдохновенья,
Без слез, без жизни, без любви.
Душе настало пробужденье:
И вот опять явилась ты,
Как мимолетное виденье,
Как гений чистой красоты.
И сердце бьется в упоенье,
И для него воскресли вновь
И божество, и вдохновенье,
И жизнь, и слезы, и любовь. |
To... (Kern)
I still recall the wondrous moment
When you appeared before my eyes,
Just like a fleeting apparition,
Just like pure beauty's distillation.
When'er I languished in the throes of
hopeless grief
Amid the troubles of life's vanity,
Your sweet voice lingered on in me,
Your dear face came to me in dreams.
Years passed. The raging, gusty storms
Dispersed my former reveries,
And I forgot your tender voice,
Your features so divine.
In exile, in confinement's gloom,
My uneventful days wore on,
Bereft of awe and inspiration
Bereft of tears, of life, of love.
My soul awakened once again:
And once again you came to me,
Just like a fleeting apparition
Just like pure beauty's distillation.
My heart again resounds in rapture,
Within it once again arise
Feelings of awe and inspiration,
Of life itself, of tears, and love. |
|
|
Пророк
Духовной жаждою томим,
В пустыне мрачной я влачился, -
И шестикрылый серафим
На перепутьи мне явился.
Перстами легкими как сон
Моих зениц коснулся он.
Отверзлись вещие зеницы,
Как у испуганной орлицы.
Моих ушей коснулся он, -
И их наполнил шум и звон:
И внял я неба содроганье,
И горний ангелов полет,
И гад морских подводный ход.
И дольней лозы прозябанье.
И он к устам моим приник,
И вырвал грешный мой язык,
И празднословный, и лукавый,
И жало мудрыя змеи
В уста замершие мои
Вложил десницею кровавой.
И он мне грудь рассек мечом,
И сердце трепетное вынул
И угль, пылающий огнем,
Во грудь отверстую водвинул.
Как труп в пустыне я лежал,
И бога глас ко мне воззвал:
"Восстань, пророк, и виждь, и внемли,
Исполнись волею моей,
И, обходя моря и земли,
Глаголом жги сердца людей". |
The Prophet
Tormented by a spiritual thirst,
I stumbled through a gloomy waste,
And there a six-winged seraph
Appeared before me at the crossroad.
With touch as light as slumber,
He laid his fingers on my eyes,
Which opened wide in prophecy
Just as a startled eagle's might.
Upon my ears his touch then fell,
And they were filled with noise and
clangs:
I heard the heavens shift on high,
The whispering of angels' wings,
Sea monsters moving in the deep,
The growing grapevines in the vales.
And then he bent down towards my mouth,
My sinful tongue he ripped right out-
Its slander and its idle lies-
And with his bloody hand inserted
Between my still and lifeless lips
A cunning serpent's forked tongue.
And with his sword he cleaved my breast
Removed my shaking heart,
And then he seized a blazing coal,
And placed it in my gaping breast.
Corpse-like I lay upon the sand
And then God's voice called out to me:
"Arise, O Prophet, watch and hark,
Fulfill all my commands:
Go forth now over land and sea,
And with your word ignite men's hearts. |
|
|
Талисман
Там, где море вечно плещет
На пустынные скалы,
Где луна теплее блещет
В сладкий час вечерней мглы,
Где, в гаремах наслаждаясь,
Дни проводит мусульман,
Там волшебница, ласкаясь,
Мне вручила талисман.
И, ласкаясь, говорила:
"Сохрани мой талисман:
В нем таинственная сила!
Он тебе любовью дан.
От недуга, от могилы,
В бурю, в грозный ураган,
Головы твоей, мой милый,
Не спасет мой талисман.
И богатствами Востока
Он тебя не одарит,
И поклонников пророка
Он тебе не покорит;
И тебя на лоно друга,
От печальных чуждых стран,
В край родной на север с юга
Не умчит мой талисман...
Но когда коварны очи
Очаруют вдруг тебя,
Иль уста во мраке ночи
Поцелуют не любя -
Милый друг! от преступленья,
От сердечных новых ран,
От измены, от забвенья
Сохранит мой талисман!"
1827 |
Talisman
Where the sea forever splashes
By a desolate rocky shore,
Where the moon more warmly glimmers
O'er the mellow twilight hours,
Where the Muslim in his harem
Spends his days in revelry,
There, a sorceress caressed me,
Handed me a talisman.
With caresses she implored me:
"Guard this talisman for me:
It contains mysterious power!
Love has given it to you.
It can spare your soul, my dear,
Not from illness nor the grave;
Not from hurricanes or tempests
Will it offer you protection.
It will not bestow on you
Riches from the Eastern world,
Nor will Islam's acolytes
Pledge themselves to you for it.
Home from melancholy foreign lands
From South to North
To the embrace of friends.
This my talisman won't rush you.
But whenever cunning eyes
Cast a sudden spell on you,
Or, in darkness lips conspire
To kiss you without any love,
Then, my dear, from such a crime -
From a fresh wound to the heart,
From betraying, from forgetting
My talisman will save you!"
1827 |
|
|
Осень
Чего в мой дремлющий тогда не входит ум?
Державин.
I
Октябрь уж наступил — уж роща отряхает
Последние листы с нагих своих ветвей;
Дохнул осенний хлад — дорога промерзает.
Журча еще бежит за мельницу ручей,
Но пруд уже застыл; сосед мой поспешает
В отъезжие поля с охотою своей,
И страждут озими от бешеной забавы,
И будит лай собак уснувшие дубравы.
II
Теперь моя пора: я не люблю весны;
Скучна мне оттепель; вонь, грязь — весной я болен;
Кровь бродит; чувства, ум тоскою стеснены.
Суровою зимой я более доволен,
Люблю ее снега; в присутствии луны
Как легкий бег саней с подругой быстр и волен,
Когда под соболем, согрета и свежа,
Она вам руку жмет, пылая и дрожа!
III
Как весело, обув железом острым ноги,
Скользить по зеркалу стоячих, ровных рек!
А зимних праздников блестящие тревоги?..
Но надо знать и честь; полгода снег да снег,
Ведь это наконец и жителю берлоги,
Медведю, надоест. Нельзя же целый век
Кататься нам в санях с Армидами младыми
Иль киснуть у печей за стеклами двойными.
IV
Ох, лето красное! любил бы я тебя,
Когда б не зной, да пыль, да комары, да мухи.
Ты, все душевные способности губя,
Нас мучишь; как поля, мы страждем от засухи;
Лишь как бы напоить, да освежить себя —
Иной в нас мысли нет, и жаль зимы старухи,
И, проводив ее блинами и вином,
Поминки ей творим мороженым и льдом.
V
Дни поздней осени бранят обыкновенно,
Но мне она мила, читатель дорогой,
Красою тихою, блистающей смиренно.
Так нелюбимое дитя в семье родной
К себе меня влечет. Сказать вам откровенно,
Из годовых времен я рад лишь ей одной,
В ней много доброго; любовник не тщеславный,
Я нечто в ней нашел мечтою своенравной.
VI
Как это объяснить? Мне нравится она,
Как, вероятно, вам чахоточная дева
Порою нравится. На смерть осуждена,
Бедняжка клонится без ропота, без гнева.
Улыбка на устах увянувших видна;
Могильной пропасти она не слышит зева;
Играет на лице еще багровый цвет.
Она жива еще сегодня, завтра нет.
VII
Унылая пора! очей очарованье!
Приятна мне твоя прощальная краса —
Люблю я пышное природы увяданье,
В багрец и в золото одетые леса,
В их сенях ветра шум и свежее дыханье,
И мглой волнистою покрыты небеса,
И редкий солнца луч, и первые морозы,
И отдаленные седой зимы угрозы.
VIII
И с каждой осенью я расцветаю вновь;
Здоровью моему полезен русской холод;
К привычкам бытия вновь чувствую любовь:
Чредой слетает сон, чредой находит голод;
Легко и радостно играет в сердце кровь,
Желания кипят — я снова счастлив, молод,
Я снова жизни полн — таков мой организм
(Извольте мне простить ненужный прозаизм).
IX
Ведут ко мне коня; в раздолии открытом,
Махая гривою, он всадника несет,
И звонко под его блистающим копытом
Звенит промерзлый дол и трескается лед.
Но гаснет краткий день, и в камельке забытом
Огонь опять горит — то яркий свет лиет,
То тлеет медленно — а я пред ним читаю
Иль думы долгие в душе моей питаю.
X
И забываю мир — и в сладкой тишине
Я сладко усыплен моим воображеньем,
И пробуждается поэзия во мне:
Душа стесняется лирическим волненьем,
Трепещет и звучит, и ищет, как во сне,
Излиться наконец свободным проявленьем —
И тут ко мне идет незримый рой гостей,
Знакомцы давние, плоды мечты моей.
XI
И мысли в голове волнуются в отваге,
И рифмы легкие навстречу им бегут,
И пальцы просятся к перу, перо к бумаге,
Минута — и стихи свободно потекут.
Так дремлет недвижим корабль в недвижной влаге,
Но чу! — матросы вдруг кидаются, ползут
Вверх, вниз — и паруса надулись, ветра полны;
Громада двинулась и рассекает волны.
XII
Плывет. Куда ж нам плыть?... |
Autumn
What doesn't enter then my slumbering
mind?
-Derzhavin
I
October has arrived - the woods have
tossed
Their final leaves from naked branches;
A breath of autumn chill - the road
begins to freeze,
The stream still murmurs as it passes by
the mill,
The pond, however's frozen; and my
neighbor hastens
to his far-flung fields with all the
members of his hunt.
The winter wheat will suffer from this
wild fun,
And baying hounds awake the slumbering
groves.
II
This is my time: I am not fond of
spring;
The tiresome thaw, the stench, the mud -
spring sickens me.
The blood ferments, and yearning binds
the heart and mind..
With cruel winter I am better satisfied,
I love the snows; when in the moonlight
A sleigh ride swift and carefree with a
friend.
Who, warm and rosy 'neath a sable
mantle,
Burns, trembles as she clasps your hand.
III
What fun it is, with feet in sharp steel
shod,
To skim the mirror of the smooth and
solid streams!
And how about the shining stir of winter
feasts? . .
But in the end you must admit that
naught but snow
For half the year will even bore a bear
Deep in his den. We cannot ride for
ages,
In sleighs with youthful nymphs
Or sulk around the stove behind storm
windows.
IV
O, summer fair! I would have loved you,
too,
Except for heat and dust and gnats and
flies.
You kill off all our mental power,
Torment us; and like fields, we suffer
from the drought;
To take a drink, refresh ourselves
somehow -
We think of nothing else, and long for
lady Winter,
And, having bid farewell to her with
pancakes and with wine,
We hold a wake to honor her with
ice-cream and with ice.
V
The latter days of fall are often
cursed,
But as for me, kind reader, she is
precious
In all her quiet beauty, mellow glow.
Thus might a child, disfavored in its
family,
Draw my regard. To tell you honestly,
Of all the times of year, I cherish her
alone.
She's full of worth; and I, a humble
lover,
Have found in her peculiar charms.
VI
How can this be explained? I favor her
As you might one day find yourself
attracted
To a consumptive maid. Condemned to
death,
The poor child languishes without
complaint or anger.
A smile plays upon her withering lips;
She cannot sense as yet the gaping maw
of death;
A crimson glow still flits across her
face.
Today she lives, tomorrow she is gone.
VII
A melancholy time! So charming to the
eye!
Your beauty in its parting pleases me -
I love the lavish withering of nature,
The gold and scarlet raiment of the
woods,
The crisp wind rustling o'er their
threshold,
The sky engulfed by tides of rippled
gloom,
The sun's scarce rays, approaching
frosts,
And gray-haired winter threatening from
afar.
VIII
When autumn comes, I bloom anew;
The Russian frost does wonders for my
health;
Anew I fall in love with life's routine:
Betimes I'm soothed by dreams, betimes
by hunger caught;
The blood flows free and easy in my
heart,
Abrim with passion; once again, I'm
happy, young,
I'm full of life - such is my organism
(Excuse me for this awful prosaism)
IX
My horse is brought to me; in open
field,
With flying mane, he carries fast his
rider,
And with his shining hooves he hammers
out a song
Upon the frozen, ringing vale, and
crackling ice.
But fleeting day dies out, new fire
comes alive
Inside the long-forgotten stove-- it
blazes bright,
Then slowly smoulders - as I read before
it,
Or nourish long and heartfelt thoughts.
X
And I forget the world - in silence
sweet,
I'm sweetly lulled by my imagination,
And poetry awakens deep inside:
My heart is churned with lyric
agitation,
It trembles, moans, and strives, as if
in sleep,
To pour out in the end a free statement-
And here they come - a ghostly swarm of
guests,
My long-lost friends, the fruits of all
my dream.
XI
My mind is overcome by dashing thoughts,
And rhymes come running eagerly to meet
them,
My hand demands a pen; the pen - a sheet
of paper.
Another minute - and my verse will
freely flow.
Thus slumbers an immobile ship caught in
immobile waters,
But lo! - the sailors rush all of a
sudden, crawl
Up top, then down - sails billow, filled
with wind;
The massive structure moves, and cuts
the waves.
XII
It sails. But whither do we sail?... |
|
